Previous Home Next
Петрарка в России рубежа столетий
К середине Х1Х века в России Петрарка уже никого не удовлетворяет - он
слишком очевидно просто удовлетворял свою страсть в любви - возвышенными,
напевными строками.
Медленно, слишком медленно происходит возврат петраркова светила на
небосклон российских муз. Он возвращается к нам украдкой, как бы сам того не
желая. Владимир Соловьев (1853-1900) - поэт и философ, переводит последний
366 фрагмент "Собрания песен", поразительно созвучный его философской
системе. В солнце одетая, звездно-венчанная,/ Солнцем Превышним любимая
Дева!/ Свет его вечный в себе ты сокрыла./ Немощным звукам земного напева/
Как вознестись к тебе, Богом желанная!/ Дай же, молю, мне небесные крыла,/
Ты, что вовеки свой слух не закрыла/ Верного сердца мольбам,/ Но,
милосердная к тайным скорбям,/ С помощью тайной всегда нисходила./ Жизни
темница томит меня тесная,/ Дай же прибежище сердцу больному,/ Праху
земному,/ Царица небесная!
Соловьев подхватил перо Великого Италийца именно в тот момент, когда
оно выпало из его пальцев.
Вячеслав Иванов (1866-1949) - имя одинаково дорогое для русского и для
итальянского слуха - в 1915 году издает 33 перевода Петрарковых Сонетов -
ставших сразу заметным явлением. Петрарка в России ХХ века - это прежде
всего Иванов и те, кто идет за ним - даже если его и отрицает. Когда златую
колесницу в море/ Купает Солнце, - с меркнущим эфиром/ Мрачится дух тоской.
В томленьи сиром/ Жду первых звезд. Луна встает - и вскоре/ Настанет ночь.
Невнемлющей все горе/ Перескажу. С собой самим и с миром,/ Со злой судьбой
моей, с моим кумиром/ Часы растрачу в долгом разговоре./ Дремы не подманить
мне к изголовью:/ Без отдыха до утра сердце стонет,/ И, слез ключи раскрыв,
душа тоскует./ Редеет мгла, и тень Аврора гонит./ Во мне - все мрак!.. Лишь
солнце вновь любовью/ Мне грудь зажжет и муки уврачует. [5].
К первые десятилетия нашего века байронизм в одной из его наиболее
тяжелых разновидностей окончательно утвердил себя в России. Весь модерн (в
основном реферируемый на Маяковского) был беспредельно требователен к жизни
(и женщине) и элегичен. В манере Маяковского трудно, практически невозможно
переводить европейскую классику, и классическая культура на время оказалась
вымороченной из российского литературного быта. Хотя поэтический олимп того
периода с Маяковским мог делить только Блок, но будучи его антиподом по
манере, он полностью совпадал с Маяковским во взгляде на роль женщины.
Мы сознательно опускаем переводы Брюсова и Мандельштама, как не
сделавшие литературной погоды в русской петраркистике. Брюсов никогда
Петраркой серьезно не увлекался. Мандельштам же обладал своеобразным
видением структуры стиха. В центре его внимания находился отнюдь не сонет, и
даже не катрен, а каждая поэтическая фраза (или даже часть ее). Промчались
дни мои, как бы оленей/ Косящий бег. Поймав немного блага/ На взмах ресницы.
Пронеслась ватага/ Часов добра и зла, как пена в пене [6]. Признаками
стансовости (смысловой, синтакситеческой и фонетической законченности) здесь
обладает каждая фраза, что противоречит основным принципам принятым
Петраркой-стихотворцем.
Previous Home Next